Category: философия

Category was added automatically. Read all entries about "философия".

Sad Ia under rain

Без двух двенадцать

Если вас тяготило бремя реинкарнаций -
паникуйте, тревожно вперясь в зрачок колодца.
На часах планеты, по слухам, без двух двенадцать.
Это значит, что в скором будущем нить порвётся.

Как-то глупо думать про деньги да о престиже.
От протухшей воды амбиций мутнеет разум...
Символический зверь песец - он всё ближе, ближе...
Что с того, что и он накроется медным тазом?

Одинаков финал героя или паяца,
ибо всё в божественном плане - продукт рутины.
На часах планеты, по слухам, без двух двенадцать,
и секунды летят, как головы с гильотины.

Через шторм плывёт человечества ялик утлый,
сквозь холодную тьму и молний тугие плети,
растянуть стараясь последние две минуты
на расшатанные пружины тысячелетий.
Ia Confused

Шестнадцать

Подводит чёрной тушью он глаза,
своё нутро к протесту приохотив.
Он недоволен первым актом пьесы.
В шестнадцать этот мир не стоит мессы.
Поскольку большинство активно «за» -
то, значит, он по умолчанью «против».

Пора понять, куда течёт река,
куда бредут стада под звуки лиры
в краю печали, войн и эпидемий.
Нет, он не станет винтиком в системе.
Мир отдан жадноруким старикам -
кумирам, не годящимся в кумиры.

И не понять живущему по лжи -
тому, кто жрёт свой гамбургер, глазея
в телеэкран эпохи кайнозоя, -
как превращать струю аэрозоля
в словесный вызов - скажем, «Шива жив!» -
на всё видавших стенах Колизея.

Ответов нет на вечный: «Qu'est-ce que c'est?»
Уменья нет ни оценить, ни взвесить,
и хочется бороться, распыляться,
вовсю давить педали пепелаца -
лишь для того, чтоб стать таким, как все,
лет через пять. От силы через десять.
Ia Confused

Утоли мои печали

Утоли мои печали, утоли...
Удаляются в изгнанье короли,
удаляются в безвестность, на отшиб
мемуарами точить карандаши,
постигают сэконд-хэнд чужих щедрот,
вспоминают верноподданный народ,
кормят уток, заселивших водоём,
размышляя о величии своём.
Нет ни слуг, ни церемоний, ни потех;
в старых мантиях с годами вылез мех.
В каждом дне своём, во сне и наяву
все труднее оставаться на плаву.
И глядят с небес, презренья не тая,
облака. И тихий свет небытия
заполняет вместо крови трубки вен...
И живёт своею жизнью город N,
старой псиной распластавшийся в пыли.
Утоли мои печали, утоли...
На последнем беспокойном вираже
в одиночку мне не справиться уже.
Ia Confused

Предтеча

Ничего, что судьба выпускает змеиное жало,
а любовь на земле не салонна, а часто салунна.
Ведь летит в небесах стюардесса по имени Жанна
и плутает в словах поэтесса по имени Юнна.

Лето главную роль уступает поре листопада.
Воздух празднично чист, словно платье на юной невесте.
У капризной маркизы всё в жизни сложилось, как надо.
Что с того, что пожар? Что с того, что сгорело поместье?

Посмотри-ка на мир, утопающий в солнечном блеске,
и на свой городок, что речной опоясан тесьмою...
Как же ноет в душе дефицит позитивной повестки!
Он опаснее, чем дефицит витаминов зимою.

Не утонет твой мяч, депрессивная глупая Таня.
Словно Карлсон, вернётся. Как будто к возлюбленной - воин.
Ты-то, друг мой, не Таня. Любуйся средой обитанья
и не думай о том, что, возможно, ты лучшей достоин.

Если мир так хорош - мы до срока его не покинем,
пусть подольше протянется наша случайная встреча...
А кораблик плывёт. И семи ему футов под килем.
Ну, а течь эта в трюме - покуда не течь,
а предтеча.
Autumn Donkey

Виновен

На кладбище вовсе не тихо. Не грезь тишиной:
сорока вовсю тренирует свой голос высокий,
мальчишечья стая в ста метрах, за тонкой стеной
азартно играет в футбол (в просторечии «соккер»).
Меж смертью и жизнью - лишь пять сантиметров стены.
И звуки слышнее, слышнее... И солнце всё выше...
А ты где-то между, в колючем пространстве вины
незнамо за что - перед теми, кто звуков не слышит.
Ты словно в суде; немо смотрит невидимый зал,
и впал обвинитель в воинственный жар красноречья:
однажды ты что-то не сделал и что-то сказал,
что зря допустила природа твоя человечья,
не слишком ты был благороден, не слишком высок,
любил недостаточно, верил подонкам и слухам...
«Виновен, виновен!» - дробинкой стреляет в висок.
«Виновен, виновен!» - гудит, словно овод, над ухом.
И смотрятся в небо набрякшие веки могил,
ответы потеряны в майской улыбчивой сини...
Прими же вину на себя, как в теракте - ИГИЛ
(закон заставляет сказать: запрещённый в России).
Ia Confused

Йети

Привычный к морозной позёмке поболе, чем я или ты,
в далёком сибирском посёлке жил йети (сасквоч, алмасты).
Он славился мрачной личиной; как воду, глушил сиволдай,
и был очень крупным мужчиной, чей возраст поди угадай.

Не верил ни в чёрта, ни в бога, словцом не разил наповал.
Его все боялись немного, хоть повода он не давал.
Один, ни с роднёю, ни с дамой, с общественной жизнью не в такт
он жил на окраине самой, ни с кем не вступая в контакт,

бродил по окольной дорожке, могучий печальный колосс,
совсем не нуждаясь в одёжке, поскольку весь шерстью зарос.
В посёлке был явно не к месту: повсюду хула да молва...
Его бы вернуть к Эвересту, к родимым отрогам К2.

Когда жe в мозгу его вспышка под стук ледяного дождя
случалась, сходил он с умишка. И, в ночь из избы выходя,
в печали своей одичалой, в бездонной горячей тоске
"Свободу Тибету!" - кричал он на странном чужом языке.

Несчастья забытый осколок пульсировал в жилках виска...
Разбуженный сонный посёлок по матери крыл чужака.
Катясь по таёжной глубинке, крик йети был слышен везде,
и в лёд превращались слезинки в кустистой его бороде.
Ia Confused

Подделка

Формулировать чётко - уста устали,
ржавеют клеммы.
Оттого-то и прячешь под слой вуали
оттенки темы.
Много в правде ли толку? Она жестока
и неприятна -
вот и ходишь с оглядкой вокруг да око
ло и обратно.
И слова разлетаются, рыбьи стайки -
пусты, песочны...
Вот твой стиль: чай зелёный, халат из байки.
Хитрец восточный.
И врагов никаких, и живётся бодро:
ни зла, ни сечи...
До чего ж ты прекрасна и крутобёдра,
фигура речи.
Всё, что скажешь, сгодится потом, на вырост;
подделка, страза...
И живи себе дальше - простой, как вирус.
Пустой, как фраза.
Ia Confused

потом

Детство. Драка орков у подъезда.
На душе - запутанно и скверно.
Дома - пухлый томик Жюля Верна
и вопросов давящая бездна.
Завуч - в жалком синем дерматине.
Школьный воздух спёрт и вечно громок...
Парты - в перочинной паутине
нецензурных злых татуировок.

Юность. Не упомню, польза, вред ли
в ней - простой, как будни жилконторы...
Словно проскочивший поезд скорый
только на минутку бег замедлил.
Я смотрелся в небо голубое,
видел в нём жар-птиц и алконостов,
но сомнений блеклые обои
клеил на мировоззренья остов.

Молодость. То мели, то протоки;
день - триумф, другой же - на смех курам...
Нёсся пульс стремительным аллюром
под медоточивый «Modern Talking».
И втекало солнце жаром лета
в сердце, где томительно и странно
проживала дама полусвета,
полуалла или полуанна.

Жил себе и жил, надежды ради,
а в итоге взял себе да вызрел.
Слово «зрелость» - краткое, как выстрел
лопнувших прохладных виноградин.
Слово «зрелость» - гулкое, как осень,
как его ознобный первый ветер...
А потом... Пускай не будет вовсе
грустного «потом» на белом свете.
Ia Confused

Горб

Зимой (хоть это не для всех, а лишь для мыслящих инако)
встаёт во всей своей красе горб вопросительного знака,
и тень, отброшенная им на замерзающие лужи
одним велит напиться в дым, другим чего-нибудь похуже.

Мы были зряшно рождены; в подборе целей - оплошали.
А в небе бледный шмат луны - как сыр, обгрызенный мышами.
Банальности взрезают тишь расстрельной россыпью курсива.
«Красиво жить не запретишь». «Быть знаменитым некрасиво».

И хоть ругайся напоказ бессильно и пустоголово
на ускользнувшую от нас мерцающую сущность слова,
мы замерли, как корабли в литографическом овале:
одни лишь гении - смогли, а остальные - спасовали.

И не для нас хмельная высь, где реют божества в хламидах.
Ведь можно проще, согласись: ненужный вдох, никчёмный выдох.
Тирадой пьяного жлоба, лишённой смысловой нагрузки,
нас ждёт стандартная судьба мильонов пишущих по-русски.

Не избежать тоски и драм. Надежда, словно шарик, сдулась.
Вопроса знак являет нам интеллигентскую сутулость.
И, как всегда, декабрь - большой любитель жертвоприношений.
А мы, уставшие душой, легко сгодимся на мишени.
Ia Confused

Шевалье

Не попав в мушкетёрские списки, славный сын обедневших дворян,
в городке захудалом российском проживал шевалье д'Артаньян.
Было в домике бедно, но чисто, и отцовы заветы в чести.
Благороднее идеалиста не найдёшь, хоть Гасконь прошерсти.

Он был худ, словно странника посох, с несомненным царём в голове,
и дразнили его "недоносок", и дразнили его "шалавье".
Он бросался в неравные драки, позабыв свой рекордный ай-кью,
и обидчики знали, собаки, что в карманах его - ни экю.

Но, покуда наточена шпага, не страшился герой никого.
Он мечтал жить державе во благо, но державе плевать на него.
Непокорного в школе травили, часто делая жертвой молвы
Не готовы к нему де Тревили, и Людовики тоже, увы.

А сейчас с продавщицей Лариской он знаком. Им бывает ништяк,
потому что до Анны Австрийской не судьба дотянуться никак.
Ни житья, ни карьеры, ни снеди. Все итоги - сплошные нули.
И повсюду такие миледи, что хоть шпагой себя заколи.

А друзья... Учащаются ссоры. Одиночество светит в конце.
Был Портос - но подался в боксёры. Арамис отошёл к РПЦ.
Вот такая суровая проза, и сюжет драматичен и сер,
и отбросил коньки от цирроза родовитый алкаш де Ла Фер.

Жизнь черна, как глубины колодца. Не вернуть королеве колье.
Над героем брезгливо смеётся вездесущий Арман Ришелье
(вот уж кто преуспел, и немало, как всегда, ухмыляясь хитро:
сохранил он и сан кардинала, и вступил, не стесняясь, в ЕдРо).

Чуть волочит усталые ноги шевалье по заплёванной стрит.
"Как всегда, дураки и дороги..." - усмехаясь, себе говорит.
Всё бессмысленней крики: "Доколе?!", всё печальней окрестная тьма...
Ведь в России есть нечто такое, что не смог бы придумать Дюма.