?

Log in

No account? Create an account

Панегирик советской комедии
Ia Confused
rhyme_addict
Мы джентльмены, а вокруг - сплошные леди.
Всё изменилось. Ради бога, не перечь.
Но нежный яд сто раз просмотренных комедий
по нашим жилам продолжает тихо течь.
Нет, это не было артхаусно и стильно,
в Берлине с Канном не оставило следа...
Но та продукция Мосфильма и Ленфильма
в нас по-хозяйски прописалась навсегда.
Отложим в стороны айфоны и планшеты.
В твоей, моей и всякой прочей голове
пускай затейливо смешаются сюжеты
ингредиентами салата оливье.
Ещё чуть-чуть до новогодья. Скоро полночь.
То мандаринка лезет в рот, то виноград...
И почему-то Горбунков Семён Семёныч
в нетрезвом виде улетает в Ленинград.
Где явь, где сон? - под Новый Год ответ неведом,
но дух комедии, будь господом храним!..
Не отдавайте Кемску волость грозным шведам,
презренный Швондер и Саахов вместе с ним!
Как странно снова задружить с советским бытом
(свежо предание, да верится с трудом)...
Очкастый Шурик вкупе с грозным Ипполитом
к Антон Семёновичу Шпаку лезут в дом.
И входит смех в квартиры - конным или пешим.
Застряли мы на позабытом берегу...
Наличье личной неприязни к потерпевшим
ведёт к тому, что даже кушать не могу.
Сидим в обнимку с очарованною далью,
другим таким же зачарованным под стать...
Ну, кто унылому подскажет Борменталю,
что Пастернака Мымре лучше не читать?
Ведь до сих пор мы в той стране наполовину,
в той ностальгичной и разглаженной Руси,
где Грозный, царь, с собою взяв студентку Нину,
в родную булочную едет на такси.

Пассаж об изнеженности
Ia Happy 2
rhyme_addict
Я бы жил в Королевстве Лесото,
мне б на это хватило ума.
Но увы, там неважный ризотто
и, по слухам, вайфай не весьма.
Я бы жил в беспокойном Гаити,
не писал бы взволнованных строк,
а имел бы десятки соитий
на обочинах грязных дорог.
Я бы жил в государстве Бурунди,
но немного пока не готов,
ведь милее мне вина бургунди,
чем супы из коровьих хвостов.
Я бы жил в развесёлой Гвинее,
где в житейский вошёл бы зенит.
Но с годами мне стало яснее:
там не любит еврея суннит.
Я б в Республике жил Вануату,
вулканическим пеплом дыша,
но гражданство дают там по блату,
а чурается взяток душа.
Я бы жил в государстве Джибути,
где нехитрый общественный строй,
но порой там животных ебути,
и война с Эритреей порой.
Из другого я, видимо, теста
и умру в депрессивной тоске,
если будет отхожее место
от жилья моего вдалеке.
Есть мужчины другие. Как глыбы!
Им бы только стоять на краю...

В древней Спарте меня - со скалы бы
за изнеженность эту мою.

Горб
Ia Confused
rhyme_addict
Зимой (хоть это не для всех, а лишь для мыслящих инако)
встаёт во всей своей красе горб вопросительного знака,
и тень, отброшенная им на замерзающие лужи
одним велит напиться в дым, другим чего-нибудь похуже.

Мы были зряшно рождены; в подборе целей - оплошали.
А в небе бледный шмат луны - как сыр, обгрызенный мышами.
Банальности взрезают тишь расстрельной россыпью курсива.
«Красиво жить не запретишь». «Быть знаменитым некрасиво».

И хоть ругайся напоказ бессильно и пустоголово
на ускользнувшую от нас мерцающую сущность слова,
мы замерли, как корабли в литографическом овале:
одни лишь гении - смогли, а остальные - спасовали.

И не для нас хмельная высь, где реют божества в хламидах.
Ведь можно проще, согласись: ненужный вдох, никчёмный выдох.
Тирадой пьяного жлоба, лишённой смысловой нагрузки,
нас ждёт стандартная судьба мильонов пишущих по-русски.

Не избежать тоски и драм. Надежда, словно шарик, сдулась.
Вопроса знак являет нам интеллигентскую сутулость.
И, как всегда, декабрь - большой любитель жертвоприношений.
А мы, уставшие душой, легко сгодимся на мишени.

Шевалье
Ia Confused
rhyme_addict
Не попав в мушкетёрские списки, славный сын обедневших дворян,
в городке захудалом российском проживал шевалье д'Артаньян.
Было в домике бедно, но чисто, и отцовы заветы в чести.
Благороднее идеалиста не найдёшь, хоть Гасконь прошерсти.

Он был худ, словно странника посох, с несомненным царём в голове,
и дразнили его "недоносок", и дразнили его "шалавье".
Он бросался в неравные драки, позабыв свой рекордный ай-кью,
и обидчики знали, собаки, что в карманах его - ни экю.

Но, покуда наточена шпага, не страшился герой никого.
Он мечтал жить державе во благо, но державе плевать на него.
Непокорного в школе травили, часто делая жертвой молвы
Не готовы к нему де Тревили, и Людовики тоже, увы.

А сейчас с продавщицей Лариской он знаком. Им бывает ништяк,
потому что до Анны Австрийской не судьба дотянуться никак.
Ни житья, ни карьеры, ни снеди. Все итоги - сплошные нули.
И повсюду такие миледи, что хоть шпагой себя заколи.

А друзья... Учащаются ссоры. Одиночество светит в конце.
Был Портос - но подался в боксёры. Арамис отошёл к РПЦ.
Вот такая суровая проза, и сюжет драматичен и сер,
и отбросил коньки от цирроза родовитый алкаш де Ла Фер.

Жизнь черна, как глубины колодца. Не вернуть королеве колье.
Над героем брезгливо смеётся вездесущий Арман Ришелье
(вот уж кто преуспел, и немало, как всегда, ухмыляясь хитро:
сохранил он и сан кардинала, и вступил, не стесняясь, в ЕдРо).

Чуть волочит усталые ноги шевалье по заплёванной стрит.
"Как всегда, дураки и дороги..." - усмехаясь, себе говорит.
Всё бессмысленней крики: "Доколе?!", всё печальней окрестная тьма...
Ведь в России есть нечто такое, что не смог бы придумать Дюма.

У подъезда
Ia Confused
rhyme_addict
Мне светила февральского неба холодная бездна,
под ногами сновал бесприютный отряд голубей...
А я девушку ждал, а я девушку ждал у подъезда.
Сам подъезд был закрыт, и вовнутрь не попасть, хоть убей.

Столбик Цельсия к вечеру падал всё ниже и ниже.
Как сказал бы Аверченко: «Очень хотелось манже».
Я же, кутаясь в куртку, смотрел, как пленительно брызжет
тихий свет из окна твоего на шестом этаже.

А мороз наступал - повсеместный, победный, подвздошный.
Мой был сломан компа̀с. Я, как бриг, потерял берега...
И отнюдь не спасали ботинки на тонкой подошве
(«- Пневмонию подхватишь, - язвил Ипполит, - и ага!»).

Был я вещью в себе, на обочине дел и событий,
обречённым на гибель, как в разинской лодке княжна...
Ты должна была выйти. Зачем-то должна была выйти.
Я сейчас ни за что не упомню, какого рожна.

Мне не вспомнить уже тех сюжетных причудливых линий,
но нет-нет, да припомнится в странном предутреннем сне:
свет надежды в душе оседал как нетающий иней
на небрежно мелькнувшем поодаль трамвайном окне.

Слова замыкают круг
Ia Confused
rhyme_addict
Хаос был повсеместным. Он зверем голодным дичал,
если верить святым письменам и забытым преданиям.
Было Слово в начале. И стало началом начал.
А пространство и время явились потом, с опозданием.

А потом было время сражений и круглых столов,
говорились слова, и в момент становились вчерашними.
Как же много их было, великих бессмысленных слов,
украшавших наш сумрачный мир вавилонскими башнями!

Жаль, экзамены жизни не сдаст на «четыре» и «пять»
человечество. Тихо вздохнёт и покинет владения.
Слово будет в конце. Всё на круги вернется опять,
отодвинув слегка дату смерти от даты рождения.

Как в рассказе О. Генри - недвижно, забыв про весну,
на рисованных чёрных деревьях - последние листики...
Слово будет в конце - и бесстрастно уйдет в тишину,
открывая страницу в науке апокалингвистике.

Пост-викторианец
Ia Confused
rhyme_addict
Хорошо жить в уединенье, в молчанье гордом,
собирая, допустим, марки, а может, нэцке,
родовитым и хладнокровным английским лордом,
чей единственный собеседник - седой дворецкий;
чтоб умело вела дела экономка Эдна,
чтоб хватало «Бароло» для утоленья жажды.
Телевизор - разбить и выбросить, ибо вредно.
Не читать газеты, поскольку они продажны,
а читать в тиши Теккерея и Мопассана,
чтоб, как лошади в цирке, двигалась жизнь по кругу...
Иногда выезжать охотиться на фазана
с другом Говардом, проживающим в миле к югу.
Хорошо жить в старинном замке. Таком старинном,
что ступени его нельзя излечить от скрипа.
И презрительно обходиться без Джобса с Брином,
без фальшивящей позолоты видеоклипа.
А зимой - приглашать друзей посидеть за вистом,
оглашая смехом пространство гостиной старой...

А страной управляет толстый надёжный Уинстон,
безмятежно своей попыхивая сигарой.

не спешить
Ia Confused
rhyme_addict
Мир безумен, как "Gogol Bordello";
счастье длится от лайка до лайка.
Пахнет в воздухе глупою сварой,
совмещённою с плюхой под дых.
И повсюду гремит тарантелла,
но не едет моя таратайка,
запряжённая сонною парой
сильно траченных жизнью гнедых.

Я не витязь Шоты Руставели
и не рыцарь из Вальтера Скотта
(я надеюсь: такие не все ведь?
и не все затаились на дне?).
Жаль, доспехи мои заржавели
и совсем воевать неохота.
К сожаленью, пахать или сеять
мне, увы, неохота вдвойне.

Мне охота над вечным покоем
на доверчивом лоне природы,
ощущение чуда изведав,
оторвавшись от прежних корней,
постоять то с евреем, то с гоем.
Подключайтесь, любые народы
(не считая племён людоедов
из каких-нибудь Новых Гвиней)!

Не готовя себя к поединку,
не подстроившись к нравам и веку,
приравняв королей и капусту
в стороне от людского суда,
мне б зажать меж губами травинку,
и, часы свои выбросив в реку,
обучаться большому искусству
не спешить никуда никогда.

Он и другие
Autumn Donkey
rhyme_addict
Одним из нас хотелось с книгою на диван
или с девушкой в тень аллей.
А он на башку набрасывал целлофан
и нюхал клей.

Кому был по нраву студенческий карнавал
и бардов пыл.
А он по зиме с прохожих шапки срывал
и морды бил.

И навряд ли он думал про свет и про тьму,
душою убог,
когда ввинтили на зоне ему
заточку в бок.

Одни постигали любовь и успех,
пытались пути пролагать...
А он просто плюнул на всё и на всех
и ушёл в двадцать пять.

И летает лишь ветер со всех сторон,
стаи листьев пуская в пляс,
над землёй, на которой однажды был он
и однажды не станет нас.

Тринадцать тысяч лун
Ia Confused
rhyme_addict
Тому назад, считай, тринадцать тысяч лун,
когда я был так беспросветно глуп и юн
и к перманентной склонен самоукоризне -
о, как любил я эти лживые глаза
и вёл бессмысленный, как фраза «кин-дза-дза»,
надежд и радостей лишённый образ жизни.

В лучах заката и в задумчивую рань
слова в слезливую сплетал я графомань,
не верный более ни пище, ни дензнаку.
А город мой, в котором ты тогда жила,
был хмур, как туча, и прилипчив, как смола,
но был судьбою мне, как Марбург - Пастернаку.

А жизнь, уж коль она была - была внутри,
взывала к счастью и пускала пузыри,
вела к депрессии, как будни углекопа,
и я не мог принадлежать себе сполна:
я насекомым был, судьбой распятым на
предметном стёклышке под дулом микроскопа.

Трамваи бегали. Рыжевшая листва
свивалась в слоги. И в слова, в слова, в слова...
Но не нашел я алхимического слова.
И, ничего не зная о моей любви,
очкарик Зорин из вечернего тиви
вещал о кознях сионизма мирового.

А был ли мальчик? А точнее, был ли я
на временно̀м, случайном срезе бытия,
куда уплыл он, по какой коварной Лете?
И почему он непонятен нынче мне,
как гром январский, как цветы на валуне,
как летний снег, как менуэт на минарете?..