Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Ia Confused

Новая книжка

Питерское издательство "Геликон Плюс" сделало мне подарок на Новый Год: моя книжка вышла несколько раньше ожидаемого мною срока и уже поступила в продажу (исключительно, как по мне, дешевую :-) в онлайн-магазине издательства. Сам я книги еще в руках не держал, но планирую в ближайшие недели. Естественно, сегодняшний вариант благоприятен сугубо для россиян и жителей ближнего зарубежья, пересылки в дальнее очень дороги. Под шумок издательство выставило в продажу совсем уж по цене кошачьего корма две мои предыдущие книжки, существующие, правда, в очень ограниченных количествах.

Новая:
http://shop.heliconplus.ru/item.php?id=1071

Старые:
http://shop.heliconplus.ru/item.php?id=758
http://shop.heliconplus.ru/item.php?id=474
Autumn Donkey

Репортаж

Пока что не тюрьма. Не "зона".
Лишь время загнано, как кляча,
и постепенно убывает
на пару с убываньем веры.
Врагов бояться нет резона.
Предательства друзей - тем паче.
Лишь равнодушье убивает
быстрей чумы или холеры.

Добро пожаловать на вертел
во времена велений щучьих.
Забудь любой декрет о мире.
Везде окопы и траншеи.
Уже давно написан "Вертер",
уже давно как умер Фучик,
но вновь и вновь в прямом эфире
тот репортаж с петлёй на шее.

Скрипучи доски эшафота.
Ничто не ново. Это - тоже.
И кажется - конец основам.
И кажется, что шарик сдулся.
Но вдруг - взрезает воздух нота,
надежды глупые итожа,
и в мир немых приходит Слово -
живое, словно нитка пульса.

16 июля 2020 г.
Ia Confused

Винтик

Не знал хамона он и мидий, но кровь, кипя, неслась по жилам.
Себя он винтиком не видел в тисках страны, в которой жил он.
Но был - не меньше и не больше - раб заколдованного круга;
сверкал "техасами" из Польши (с джинсой в то время было туго).

Он простирал в экстазе длани и, не боясь раскатов грома,
совместно с группою "Земляне" рычал про рокот космодрома,
вовсю тянул припев жестокий, под стать солисту корчил рожи...
И что с того, что караоке изобрели намного позже?

В быту беспечен и небрежен, он бегал от Оксаны к Кате;
да из-за острова на стрежень - а что такое "стрежень", кстати? -
он выплывал, как карп на нерест, легко вписавшись в повороты;
употреблял, как воду, херес. И, как салями, трескал шпроты.

Чтоб отличаться от кретинов, тренировал извив извилин:
сменял Войновича Владимов, а Солженицына Гладилин.
Скрипел на магнитоле Дилан, на кухне чайник выл натужно...
"Совку кранты!" - друзьям твердил он, и те в ответ кивали дружно.

На лето наслоилось лето, стекло меж пальцев время оно...
Сейчас он вспоминает это, как времена Тутанхамона.
Союз покоя и зевоты. "О, знал бы я, что так бывает!"..
"Ты счастлив?" - спросишь у него ты. В ответ он молча наливает.

В тропинку сузилась дорога. Душа, состарившись, устала...
Ему хотелось сделать много, а получилось очень мало.
И оглянуться не успел он, как попрыгунья у Крылова.
Побыв недолго свежеспелым, заметно горше стало слово.

Пускай вы сотню раз непьющи, но за него бокалы сдвиньте.
Ведь время зло и всемогуще. А он, по сути, тот же винтик,
не знавший пауз и антракта, всегда в боях с самим собою,
но швы времён скрепивший как-то
дефектной сорванной резьбою.

14 июля 2020 г.
Ia Confused

На рубеже веков

Надеясь втайне на минет
и незатейливую случку,
нетрезвый лепетал корнет:
"Мадам, позвольте Вашу ручку!"
Лениво шевельнув плечом
и расстегнув капкан корсета,
мадам позволила. Причём
и то позволила, и это.
Корнет был юн и бестолков:
либидо много, мало толка.
И мелко трясся весь альков,
как заяц, повстречавший волка.
Мадам же не держала зла,
Амура поддаваясь стрелам,
поскольку замужем была
за генералом престарелым,
а тот себе же на беду
в делах любовных слабо шаря,
любил супругу раз в году -
на день рожденья государя.
Но нынче - стал живым родник;
живым, как музыка Россини...

А Ленин думал в этот миг
о революции в России.
Пока корнет был как в раю
во власти похоти и пьянства,
грядущий вождь писал статью
о разложении дворянства.
Пройдёт совсем немного лет,
когда он, выйдя из вагона,
возьмёт Россию, как корнет
свою мадам во время оно.

3 июля 2020 г.
Ia Confused

***

В равнодушную водицу - носом вниз - Колумб и Грант,
и смыкается над ними бородавчатая ряска...
Что ж тебя всё это гложет, ты ж колбасный эмигрант,
и, как прежде, есть в достатке в холодильнике колбаска.

Фронта нет, но повсеместно тут и там гремят бои,
ворожит новейший Скрябин над "Поэмою экстаза",
и чужими, как пришельцы, стали прежние свои.
Всюду ненависть-старуха, истерична, белоглаза.

В небесах - смертельный шорох птеродактилевых крыл.
Твой обычный взгляд на вещи устарел, как "Полароид".
Дружно проклят генуэзец, кто Америку открыл.
Не покаешься за это - для тебя её закроют.

Вспомни навыки былые, ты ж привычен к хомутам.
Ты ж бродил в огромном стаде в обжитой гремучей чаще -
для того ли, чтоб, покинув дружный круг молчавших там,
незатейливо прибиться к тусклой стае здесь молчащих?

Сделай выдох. Вдох и выдох. Жизнь свою возобнови.
Ведь годам летящим нашим - счёт, к несчастью, не на тыщи...
Я ведь знаю: есть на свете территория любви.
Где-то близко, где-то рядом...
Отыщи её, дружище.

30 июня 2020 г.
Ia Confused

Вечный Кац

Изя Кац был и Вечным, и очень привычным к невзгодам, он карьеры не сделал, с ним редко дружила мамона. Отпрыск ветви Иакова, был он простым скотоводом, не всегда уповавшим на мудрость царя Соломона. Мир с катушек слетал, словно длилась киношная драма, в коей розданы роли потомкам любого колена... Кац успел постоять над руинами Первого храма, но, как все, не сумел избежать вавилонского плена. Изя плакался Богу: «Скажи, за какие огрехи нам досталось всё это?! – в тревожном покое молелен. – Как меня задолбали по жизни и персы и греки, что занудно твердили: мол, ты иудей, а не эллин!»

Знать, гонять иудеев по свету – особое кредо; всюду в бедах винили растерянных жертв обрезанья... Храм Второй вслед за Первым – разрушен, сожжению предан. Изя – снова свидетель, готовый давать показанья. Кац бежал и бежал. Он бродил Византией и Римом, под ногами, дрожа, стыла тонкая нитка каната. Очень грустно, по мнению Каца, быть вечно гонимым. Но должна же какая-то быть за бессмертие плата. Изя вклад свой вносил в интеллект европейских народов, в представителя наций других превращаясь невольно... А в ответ били Изю во время крестовых походов, а в ответ гнали палками Каца из Трира и Кёльна.

В мусульманских общинах пытались содрать с него кожу. Изю гнали из Франции. Впрочем, из Англии тоже. В Португалии приняли вроде, но после – давили. Еле ноги унёс из всегда дружелюбной Севильи. Изя брёл на восток, до Литвы дошагав, до России, где немного поздней трын-траву зайцы в полночь косили. Оседал он, семьёй обрастал, воздух пробуя стылый, но гарантии не было, что не поднимут на вилы. Кац пахал, словно вол, подлатать мог и обувь, и кровли, неизменно успешен в науках, труде и торговле, и, по мнению многих, тем самым расшатывал троны... И вошли в обиход, повсеместно вскипая, погромы.

А великий народ, давший миру Бетховена с Брамсом – тот и вовсе от кацев избавить весь мир постарался. Он сжигал их в печах, он из них изготавливал мыло – и ему неоправданно с рук это долго сходило. Рейх едва не добился кошмарной поставленной цели. Изя, будучи Вечным – и тот уцелел еле-еле. Сохранив в своих жилах живое биение пульса, он вернулся домой. Он домой, в Палестину вернулся. Разучившись нуждаться в житейском комфорте и пище, Кац построил страну на песке, на камнях, на жарище. Кац построил страну и дороги для конных и пеших на глазах у врагов, неизменно зубами скрипевших.

Изе место найдётся во всякой волнующей эре. Три столетья с той самой поры пронеслись, словно птицы. Кацу навык строителя сможет не раз пригодиться: вот и снова он строит Израиль, теперь на Венере. И не то чтобы Кацу на старой Земле скучновато, и не то чтобы слишком пути его стали тернисты... Но сейчас – всё, как прежде: жара и друзья-колонисты. И к тому же нет явных врагов и знамён газавата. Торквемад и немецких овчарок с истошным их лаем больше нет, только в памяти сумрачно бродят химеры... И глядит из-под купола в тёмное небо Венеры Иоанном завещанный новый Иерушалаим.

Два столетия новых – и новые ориентиры. Беспокойному Кацу на месте сидеть неохота. Только что приземлил он элитный линкор Космофлота на поверхность туманной планеты в созвездии Лиры. На планете давно обнаружен загадочный разум. А кому отвечать за Контакт, как не вечному Изе? Он выходит наружу, готовый к любой из коллизий. Гуманоид – навстречу, с циклопьим светящимся глазом; рот трёхгубый кривится, как будто скрывая зевоту, в плавных жестах небрежно парят восьмипалые руки... Сквозь транслятор до Изи доносятся хриплые звуки:
«Ну, допустим, шалом. Вы зачем прилетели в субботу?»
Ia Confused

Не выйти

Мы часто на третьей «паре» сбегали в пустые скверы
в пульсирующем разгаре конфетно-букетной эры.
Те дни не плодили копий, в них златом сияли клады
и, словно в калейдоскопе, мерцали слова и взгляды.

Обитель трамвайных хамов вбивала нас в грунт по шляпку.
Михайлов-Петров-Харламов всех рвали, как Тузик - тряпку,
чугун выплавляла домна, генсек был почти безумен,
и в космосе, словно дома, селились Попов и Рюмин.

Но всё это было где-то, в каких-то иных вселенных;
а мы - предвкушали лето, и счастье впадало в вены,
и не различалась глазом возможная ложка дёгтя,
и плавило хрупкий разум простое касанье локтя.

То сладкое, как варенье, то горькое, как горчица,
такое смешное время, в котором могло случиться
любое на свете чудо, лишь пальцами звучно щёлкни...

Оплачена жизнь, как ссуда. Сиди, подпирая щёки,
и думай: как странно всё же - простой временной кусочек
из чуткой сердечной дрожи, из точек и многоточек,
где вывело солнце пятна, где нет никаких событий...
Никак не войти обратно.
Поскольку не можешь выйти.
Ia Confused

Было

Не дозволялось заглядывать за ограды,
верить в любую роскошь. В одёжки. В цацки.
Вот оттого-то и ездили в стройотряды,
в чём помогал искусно рычащий Градский.
Пшёнку давали к обеду. А к ней окрошку -
выверенным залогом успехов в спорте.
Все повсеместно ездили на «картошку» -
буквою «зю» гнилой борозды не портя.
В тесных гробах возвращались домой «афганцы»,
тухла страна, дававшая сбой за сбоем...
А в развлеченьях царили кино и танцы -
те, что порой итожились мордобоем.
Мы находили пути через сто протоков,
в сердце лелея гроздья любви и гнева...
словно цветы сквозь асфальт, в нас врастал Набоков,
и Солженицын, и Новгородцев Сева.
Над головами, как птица, летало знамя,
над стадионом носилось: «Судью на мыло!»

В зеркало смотрим: а было ли это с нами?
Фотоальбом опять подтверждает: было.
Ia Confused

Шевалье

Не попав в мушкетёрские списки, славный сын обедневших дворян,
в городке захудалом российском проживал шевалье д'Артаньян.
Было в домике бедно, но чисто, и отцовы заветы в чести.
Благороднее идеалиста не найдёшь, хоть Гасконь прошерсти.

Он был худ, словно странника посох, с несомненным царём в голове,
и дразнили его "недоносок", и дразнили его "шалавье".
Он бросался в неравные драки, позабыв свой рекордный ай-кью,
и обидчики знали, собаки, что в карманах его - ни экю.

Но, покуда наточена шпага, не страшился герой никого.
Он мечтал жить державе во благо, но державе плевать на него.
Непокорного в школе травили, часто делая жертвой молвы
Не готовы к нему де Тревили, и Людовики тоже, увы.

А сейчас с продавщицей Лариской он знаком. Им бывает ништяк,
потому что до Анны Австрийской не судьба дотянуться никак.
Ни житья, ни карьеры, ни снеди. Все итоги - сплошные нули.
И повсюду такие миледи, что хоть шпагой себя заколи.

А друзья... Учащаются ссоры. Одиночество светит в конце.
Был Портос - но подался в боксёры. Арамис отошёл к РПЦ.
Вот такая суровая проза, и сюжет драматичен и сер,
и отбросил коньки от цирроза родовитый алкаш де Ла Фер.

Жизнь черна, как глубины колодца. Не вернуть королеве колье.
Над героем брезгливо смеётся вездесущий Арман Ришелье
(вот уж кто преуспел, и немало, как всегда, ухмыляясь хитро:
сохранил он и сан кардинала, и вступил, не стесняясь, в ЕдРо).

Чуть волочит усталые ноги шевалье по заплёванной стрит.
"Как всегда, дураки и дороги..." - усмехаясь, себе говорит.
Всё бессмысленней крики: "Доколе?!", всё печальней окрестная тьма...
Ведь в России есть нечто такое, что не смог бы придумать Дюма.
Ia Confused

У подъезда

Мне светила февральского неба холодная бездна,
под ногами сновал бесприютный отряд голубей...
А я девушку ждал, а я девушку ждал у подъезда.
Сам подъезд был закрыт, и вовнутрь не попасть, хоть убей.

Столбик Цельсия к вечеру падал всё ниже и ниже.
Как сказал бы Аверченко: «Очень хотелось манже».
Я же, кутаясь в куртку, смотрел, как пленительно брызжет
тихий свет из окна твоего на шестом этаже.

А мороз наступал - повсеместный, победный, подвздошный.
Мой был сломан компа̀с. Я, как бриг, потерял берега...
И отнюдь не спасали ботинки на тонкой подошве
(«- Пневмонию подхватишь, - язвил Ипполит, - и ага!»).

Был я вещью в себе, на обочине дел и событий,
обречённым на гибель, как в разинской лодке княжна...
Ты должна была выйти. Зачем-то должна была выйти.
Я сейчас ни за что не упомню, какого рожна.

Мне не вспомнить уже тех сюжетных причудливых линий,
но нет-нет, да припомнится в странном предутреннем сне:
свет надежды в душе оседал как нетающий иней
на небрежно мелькнувшем поодаль трамвайном окне.