Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

Ia Confused

Новая книжка

Питерское издательство "Геликон Плюс" сделало мне подарок на Новый Год: моя книжка вышла несколько раньше ожидаемого мною срока и уже поступила в продажу (исключительно, как по мне, дешевую :-) в онлайн-магазине издательства. Сам я книги еще в руках не держал, но планирую в ближайшие недели. Естественно, сегодняшний вариант благоприятен сугубо для россиян и жителей ближнего зарубежья, пересылки в дальнее очень дороги. Под шумок издательство выставило в продажу совсем уж по цене кошачьего корма две мои предыдущие книжки, существующие, правда, в очень ограниченных количествах.

Новая:
http://shop.heliconplus.ru/item.php?id=1071

Старые:
http://shop.heliconplus.ru/item.php?id=758
http://shop.heliconplus.ru/item.php?id=474
Autumn Donkey

***

А рутиннее редко была рутина,
редко был столь жестоким маркиз де Сад...
Так бывает: выходишь из карантина,
потоптавшись в дверях - и идёшь назад
не глядящим вперёд, не готовым к бою,
ни добрее не сделавшись, ни свежей,
между мирозданием и собою
накопав и окопов, и блиндажей.
А прогноз-то погоды - благоприятен;
выражаясь по-старому - полный кайф,
потому что на солнце не видно пятен
под надёжною маской N ninety five.
А надежда - ну где она? - ни щепоти,
и назад ты отходишь, тоской влеком,
в надоевший, словно позывы к рвоте,
старый дом, где ты мастер летать ползком.

25 августа 2020 г.
Ia Happy

Занимательная диетология

Такого врачам никогда не постичь,
но снится, коль съешь много жирного на ночь:
висит на суку Анатолий Кузьмич,
сидит на колу Афанасий Иваныч.

Повсюду мерцает бесстрастный неон,
добро где-то спряталось. Зло - безусловно.
Арон Соломоныч лежит, расчленён
совсем как жена его, Агния Львовна.

Последние крики слышны за стеной,
застыв на последней отчаянной ноте...
И мелко дрожа, как тифозный больной,
бредут под окном пожиратели плоти.

Вот-вот и твоя будет пущена кровь,
вот-вот - сам и станешь ты жертвой безвинной...

А хочешь, чтоб снились весна да любовь -
не ешь в десять вечера плов со свининой.

24 июля 2020 г.
Ia Confused

Вечный Кац

Изя Кац был и Вечным, и очень привычным к невзгодам, он карьеры не сделал, с ним редко дружила мамона. Отпрыск ветви Иакова, был он простым скотоводом, не всегда уповавшим на мудрость царя Соломона. Мир с катушек слетал, словно длилась киношная драма, в коей розданы роли потомкам любого колена... Кац успел постоять над руинами Первого храма, но, как все, не сумел избежать вавилонского плена. Изя плакался Богу: «Скажи, за какие огрехи нам досталось всё это?! – в тревожном покое молелен. – Как меня задолбали по жизни и персы и греки, что занудно твердили: мол, ты иудей, а не эллин!»

Знать, гонять иудеев по свету – особое кредо; всюду в бедах винили растерянных жертв обрезанья... Храм Второй вслед за Первым – разрушен, сожжению предан. Изя – снова свидетель, готовый давать показанья. Кац бежал и бежал. Он бродил Византией и Римом, под ногами, дрожа, стыла тонкая нитка каната. Очень грустно, по мнению Каца, быть вечно гонимым. Но должна же какая-то быть за бессмертие плата. Изя вклад свой вносил в интеллект европейских народов, в представителя наций других превращаясь невольно... А в ответ били Изю во время крестовых походов, а в ответ гнали палками Каца из Трира и Кёльна.

В мусульманских общинах пытались содрать с него кожу. Изю гнали из Франции. Впрочем, из Англии тоже. В Португалии приняли вроде, но после – давили. Еле ноги унёс из всегда дружелюбной Севильи. Изя брёл на восток, до Литвы дошагав, до России, где немного поздней трын-траву зайцы в полночь косили. Оседал он, семьёй обрастал, воздух пробуя стылый, но гарантии не было, что не поднимут на вилы. Кац пахал, словно вол, подлатать мог и обувь, и кровли, неизменно успешен в науках, труде и торговле, и, по мнению многих, тем самым расшатывал троны... И вошли в обиход, повсеместно вскипая, погромы.

А великий народ, давший миру Бетховена с Брамсом – тот и вовсе от кацев избавить весь мир постарался. Он сжигал их в печах, он из них изготавливал мыло – и ему неоправданно с рук это долго сходило. Рейх едва не добился кошмарной поставленной цели. Изя, будучи Вечным – и тот уцелел еле-еле. Сохранив в своих жилах живое биение пульса, он вернулся домой. Он домой, в Палестину вернулся. Разучившись нуждаться в житейском комфорте и пище, Кац построил страну на песке, на камнях, на жарище. Кац построил страну и дороги для конных и пеших на глазах у врагов, неизменно зубами скрипевших.

Изе место найдётся во всякой волнующей эре. Три столетья с той самой поры пронеслись, словно птицы. Кацу навык строителя сможет не раз пригодиться: вот и снова он строит Израиль, теперь на Венере. И не то чтобы Кацу на старой Земле скучновато, и не то чтобы слишком пути его стали тернисты... Но сейчас – всё, как прежде: жара и друзья-колонисты. И к тому же нет явных врагов и знамён газавата. Торквемад и немецких овчарок с истошным их лаем больше нет, только в памяти сумрачно бродят химеры... И глядит из-под купола в тёмное небо Венеры Иоанном завещанный новый Иерушалаим.

Два столетия новых – и новые ориентиры. Беспокойному Кацу на месте сидеть неохота. Только что приземлил он элитный линкор Космофлота на поверхность туманной планеты в созвездии Лиры. На планете давно обнаружен загадочный разум. А кому отвечать за Контакт, как не вечному Изе? Он выходит наружу, готовый к любой из коллизий. Гуманоид – навстречу, с циклопьим светящимся глазом; рот трёхгубый кривится, как будто скрывая зевоту, в плавных жестах небрежно парят восьмипалые руки... Сквозь транслятор до Изи доносятся хриплые звуки:
«Ну, допустим, шалом. Вы зачем прилетели в субботу?»
Ia Confused

Асадов-блюз

Где? Когда? Для контекста незначимо, право.
В старом доме среди мрачноликих портьер
жил старик удивительно склочного нрава
и собака породы шотландский терьер.
Старикана оставили други и дети:
он же сам разогнал их и создал барьер.
Выносила капризы нелепые эти
лишь собака породы шотландский терьер.
И когда старика забирали по Скорой -
потому что пора, потому что судьба,
он, предчувствуя встречу с небесной конторой,
санитарам шептал: "Не бросайте соба..."
Санитар, добротою природной ведомый
и достойный носитель хороших манер,
из остывшего и опустевшего дома
взял собаку породы шотландский терьер.
Две недели ей ласковей было, и чище,
с новым домом соседствовал солнечный сквер...
Но ушёл в небеса, не притронувшись к пище,
не меняющий взглядов шотландский терьер.
А мораль, хоть банальна, как старые гири,
но достойна, чтоб ею закончить рассказ:
понимаешь, мой друг, в этом сумрачном мире
кто-то любит и нас.
Кто-то любит и нас.
Autumn Donkey

Два минус один

1.
Ночью он спал, и вдруг острие иглы
прямо напротив сердца - вонзилось в спину.
Комната стала меньше наполовину.
Мир завертелся, словно бока юлы.
Грудь под ладонью плавилась, как металл,
в голову зло вгрызались осколки стужи...
Он убеждал себя: «Не будить жену же...
Ну, пережди минутку...» И переждал.
В шлёпанцы - ноги. Медленно, не шумя,
двинулся вниз, поскольку внизу таблетки.
В тёмном окне слегка шевелились ветки,
словно шептали: «Боже, помилуй мя...»
Только и оставалось шажочка два -
снова укол. Больней и страшней, чем первый.
Воздуха вдруг не стало. Уста Минервы
были безгласны, враз позабыв слова...
Всё началось с зеро и пришло к зеро,
и закруглилось, словно венок сонетов...
Только в мозгу - ирония, вспышка света:
«Боже, какая проза, какая про...»

2.
Ближе к шести проснулась уже она -
вся в одеяле, словно письмо в конверте.
Муж - не в кровати. «Где его носят черти?» -
думала вяло, сбросив остатки сна.
В спальный квадрат ещё не вползла беда,
не задышала волгло из полумрака...
«Странно. С чего внизу так скулит собака?
Как никогда, ей-богу.
Как никогда».
Ia Confused

Начало января

Отопитель поставлен на полный нагрев.
Вечер выглядит томною дамою треф,
но надежды, внезапно на год постарев,
затупились, как стрелы в колчане.
Бесприютно осваивай зимний ликбез.
Время есть, но его остаётся в обрез.
Новый час, ниспадая, как влага с небес,
на молчанье меняет молчанье.

Я молчанью себя до отказа скормлю.
Больше некуда плыть моему кораблю.
Ртутный столб, сиротливо припавший к нулю,
крест поставил на минусе с плюсом.
Но, согрета надеждой и красным вином,
жизнь проста, как пасьянс, и сложна, как бином,
и уютна. А там, за озябшим окном,
воздух ветром искусан, как гнусом.

Бледнолицый январь, ты такой же, как встарь.
На стене - не ушедший в отрыв календарь.
Близ аптеки на улице - тот же фонарь.
Стылый сумрак, дрожащие ветки...
Дождь не станет никак даже лёгким снежком.
Ветра шорох разбойничий тих и знаком...
И душа дремлет в рёбрах кошачьим клубком,
не нуждаясь в случайной подсветке.
Ia Confused

У подъезда

Мне светила февральского неба холодная бездна,
под ногами сновал бесприютный отряд голубей...
А я девушку ждал, а я девушку ждал у подъезда.
Сам подъезд был закрыт, и вовнутрь не попасть, хоть убей.

Столбик Цельсия к вечеру падал всё ниже и ниже.
Как сказал бы Аверченко: «Очень хотелось манже».
Я же, кутаясь в куртку, смотрел, как пленительно брызжет
тихий свет из окна твоего на шестом этаже.

А мороз наступал - повсеместный, победный, подвздошный.
Мой был сломан компа̀с. Я, как бриг, потерял берега...
И отнюдь не спасали ботинки на тонкой подошве
(«- Пневмонию подхватишь, - язвил Ипполит, - и ага!»).

Был я вещью в себе, на обочине дел и событий,
обречённым на гибель, как в разинской лодке княжна...
Ты должна была выйти. Зачем-то должна была выйти.
Я сейчас ни за что не упомню, какого рожна.

Мне не вспомнить уже тех сюжетных причудливых линий,
но нет-нет, да припомнится в странном предутреннем сне:
свет надежды в душе оседал как нетающий иней
на небрежно мелькнувшем поодаль трамвайном окне.
Ia Confused

Последний

Я не дослужил обедни, и скрылась из глаз стезя.
Мерещится мрак колодца и длящийся вечность миг.
Я, можно сказать, последний. За мной занимать нельзя.
На мне это всё прервётся: и солнце, и птичий крик...

Как радостно, как ручьисто врывалась в наш мир весна!
Как бойко звучали горны, как буйствовал бересклет!
Но возраст творит бесчинства: и линзы глазного дна
легко превращают в чёрный хронически белый цвет.

На дне я. Мне имя - Сатин. Найдя свой удел и схрон,
я на волосок от бездны, и ей подхожу вполне.
Давай, приходи, писатель, с гусиным своим пером,
и книгу пиши, болезный. Естественно, обо мне.

С тоскою вселенской вкупе, роняя слезу в стакан,
о правде одной радея в словесной седой пурге,
пиши с меня смело, Купер, «Последний из могикан».
Считай, что я твой, Фадеев, последний из удэге.
Ia Confused

***

Облаков потрёпанная грива,
горизонта тонкая тесьма...
Равнодушно и неприхотливо
тихое схождение с ума.
Час вечерний. Жарко, как на Ниле.
Томное, как небо, статус-кво...
Август, сводный брат шизофрении,
вновь во мне увидел своего.
Загустевший воздух не колыша,
позабыв о принципе родства,
не прощаясь, отъезжает крыша,
мысли не слагаются в слова,
и, не ошибившись в адресате,
не неся в себе благую весть,
лёг закатный лучик на полати,
на мои полати номер шесть.